Глава 1. Пробуждение

Тьма дышала бархатом. Чёрно-белый клетчатый пол холодил босые ступни, а тяжёлые портьеры по бокам свисали, как мёртвые языки. Воздух здесь был густым, сладковато-тяжёлым, пропитанным старым деревом, пылью и чем-то ещё — чем-то живым, пульсирующим, что прилипало к коже и просачивалось внутрь сквозь поры.

Она не помнила своего имени. Не помнила, как оказалась здесь. Не помнила даже того, что она — человек.

Тело помнило только одно: оно здесь. И оно принадлежит этому месту.

Кожа блестела от тонкой плёнки пота. Чёрные кожаные ремни плотно обхватывали бёдра, талию, грудь, оставляя самые нежные места совершенно открытыми. Ремешки врезались в мягкую плоть, подчёркивая каждую линию, каждую выпуклость. Грудь, тяжёлая и налитая, была выставлена вперёд, словно два спелых плода, готовых к сбору. Соски уже затвердели от прохладного воздуха и от чего-то ещё — от невидимого, но ощутимого давления желания, которое витало здесь повсюду.

Между ног — та же безжалостная конструкция. Ремни расходились, как лепестки, оставляя центр полностью обнажённым. Влажные, чуть припухшие складки уже слегка блестели в полумраке. Она чувствовала, как по внутренней стороне бедра медленно стекает тёплая капля — собственная, предательская.

На лице — кляп. Чёрный шарик плотно заполнял рот, заставляя челюсти разойтись. Из уголков губ уже стекала тонкая струйка слюны, оставляя блестящий след на подбородке и дальше — вниз, между грудей. Она не могла закрыть рот. Не могла крикнуть. Могла только тихо, сдавленно стонать, когда тело непроизвольно вздрагивало.

Глаза — широко открыты. В них плескался страх… и что-то ещё. Что-то тёмное, тяжёлое, горячее, что разливалось по низу живота с каждым ударом сердца.

Она не знала, кто она. Но тело знало, что с ней сейчас сделают.

Из-за тяжёлой портьеры справа раздался тихий, почти детский смешок. Затем — звук маленьких шагов по клетчатому полу. И он появился.

Низкорослое, кривобокое существо с взъерошенной гривой тёмных волос, огромной ухмылкой, полной острых зубов, и глазами, в которых не было ни капли человечности. Клоун. Или то, что когда-то было клоуном. Сейчас это была живая маска Продавца кошмаров — одна из его любимых «лиц», которые он надевал, когда хотел поиграть особенно изощрённо.

В руке он держал маленький, почти ювелирный инструмент — тонкий, блестящий, с острым кончиком. Похожий на скальпель и на ключ одновременно.

Продавец (или его клоунская маска) медленно подошёл ближе, встал между широко разведённых ног девушки и задрал голову. Ухмылка стала ещё шире.

— О-о-о… какая красивая куколка проснулась, — проскрипел он высоким, нарочито игривым голосом. — И даже не помнит, как её зовут. Как трогательно.

Он наклонился. Горячее, влажное дыхание коснулось внутренней стороны её левого бедра. Девушка вздрогнула всем телом. Ремни натянулись. Кляп приглушил звук, вырвавшийся из горла.

Продавец медленно провёл кончиком инструмента по кожаному ремню, который шёл точно по центру — от нижней части живота вниз, к самому интимному месту. Металл был холодным. Контраст с горячей кожей заставил её непроизвольно сжать внутренние мышцы.

— Ты здесь уже давно, милая, — продолжал он, почти нежно. — Просто… забыла. Театр Шута не любит, когда его звёзды помнят слишком много. Роли нужно проживать заново каждый раз. Чисто. Глубоко. До дрожи в коленях.

Инструмент скользнул чуть ниже. Кончик прошёлся по самому краю обнажённой, влажной плоти — не внутрь, а именно по краю, по нежной коже, где начиналась самая чувствительная зона. Девушка резко втянула воздух носом. Бёдра дёрнулись, пытаясь сомкнуться, но ремни держали жёстко.

Слюна стекала по подбородку на грудь. Соски стали почти болезненно твёрдыми.

Продавец поднял глаза. В них плясал безумный, голодный огонь.

— Твоё тело уже всё помнит, даже если голова — нет. Смотри, как оно дрожит. Смотри, как оно мокрое. Закон желания здесь работает безотказно. Ты можешь не помнить своего имени… но ты уже хочешь.

Он слегка надавил инструментом — не проникая, а просто прижимая холодный металл к горячей, пульсирующей плоти. Девушка застонала сквозь кляп — длинно, протяжно, с надрывом. Бёдра непроизвольно дёрнулись вперёд, навстречу.

Продавец тихо, почти ласково рассмеялся.

— Вот так… хорошая девочка. Публика уже собирается. Они любят, когда звезда сама начинает петь ещё до начала спектакля.

Он провёл свободной рукой по её внутренней стороне бедра — медленно, почти почтительно, оставляя за собой дорожку из мурашек. Затем наклонился совсем близко, так что его безумная ухмылка оказалась в нескольких сантиметрах от самого центра её тела.

— Я могу сделать так, чтобы тебе было очень, очень хорошо… — прошептал он. — Или очень, очень плохо. А могу совместить. Продавец кошмаров всегда даёт выбор. Но выбор, милая, здесь всегда один.

Инструмент в его руке слегка повернулся. Кончик скользнул чуть глубже в складки — уже не по краю, а между ними, раздвигая влажную, горячую плоть.

Девушка резко выгнулась в ремнях. Глаза закатились. Из-за кляпа вырвался сдавленный, отчаянный звук.

Продавец замер, наслаждаясь реакцией. Потом медленно, очень медленно провёл инструментом вверх — по самому чувствительному бугорку, который уже набух и пульсировал.

— Первая сцена только начинается, — тихо сказал он. — А ты уже готова кончить от одного прикосновения.

Он убрал инструмент и вместо него положил на её обнажённую, мокрую плоть свою ладонь — горячую, шершавую, с длинными пальцами. Просто прижал. Не двигал. Просто держал.

— Дыши, куколка. Дыши глубже. Потому что во второй сцене… я уже не буду так нежен.

Он улыбнулся ещё шире. Глаза сузились.

— А теперь… давай посмотрим, как громко ты сможешь кричать, когда каждый зритель захочет взять тебя — глубоко, жадно, до дрожи в коленях.