DTTown Dark Talesdark games · living worlds
Steam Discord Telegram Вступить в клуб через Telegram Patreon
Глава 01

Витрина

Лавка, которой ещё вчера не было, ждёт свою гостью.

Город был обыкновенный. Каменные дома с узкими окнами, мостовая в рыжих лужах после дневного дождя, запах лошадей, угля и мокрой шерсти. Середина века, Европа без имени: церковь на площади, рынок по четвергам, лавки, закрывающиеся с первыми сумерками. Никто не заметил, в какую именно ночь на углу переулка, где ещё вчера пустовала витрина портного, появилась новая вывеска.

Буквы были вырезаны в тёмном дереве и натёрты чем-то, что при свете фонаря казалось пурпурным, а при взгляде вскользь — почти чёрным. Amarantos. Неувядающий. Цвет срезанного соцветия, которое не теряет сок даже на столе.

За стеклом — куклы.

Не те фарфоровые барышни с розовыми щеками, каких ставят в детских. Эти стояли иначе. Плечи чуть отведены. Бёдра угадывались под тканью так отчётливо, словно под платьем пряталась тёплая кожа, а не опилки и шарниры. У одной пальцы слегка подогнуты, будто она только что коснулась собственной груди и замерла. У другой влажные губы. Механизмы внутри тихо щёлкали — не как часы, а как нечто куда более живое.

Эльзе был двадцать один год. Она возвращалась домой от тётки: корсет стянут как положено, юбки тяжёлые, щёки ещё не знали румян. Честная девушка. Скучная, если смотреть со стороны. Но, поравнявшись с витриной, она невольно замедлила шаг.

Любопытство пришло не снаружи. Оно поднялось из глубины живота — тёплое, постороннее, точно чужая рука, лёгшая на поясницу и мягко толкнувшая вперёд. Стекло отразило её лицо, а за отражением, в полумраке лавки, стоял он.

Плащ до пола. Капюшон. Лица не разглядеть: только тьма и два узких оранжевых прореза, словно угли в золе. Амарант не шевелился. Он смотрел. Смотрел уже давно — не глазами хозяина лавки, а тем цепким вниманием, которое сперва изучает походку, затем дыхание, а после — то, как девушка сжимает пальцы на ручке зонтика, думая, что её никто не видит.

— Зайди, — не произнёс он, но она услышала.

Эльза толкнула дверь. Колокольчик не звякнул. Воздух внутри оказался теплее уличного и пах машинным маслом, старым бархатом и сладковатой пылью, какую оставляют на пальцах лепестки амаранта. Полки. Шестерни размером с ладонь. Куклы в полроста и в человеческий рост. Одна стояла у зеркала в исподнем из кремового шёлка: соски под тонкой тканью набухли, будто их только что ласкали.

— Можно… посмотреть? — голос Эльзы сорвался на полуслове.

Тишина ответила согласием.

Она прошла вдоль ряда. Пальцы сами потянулись к запястью ближайшей куклы — той, что стояла в полурасстёгнутом лифе, слегка запрокинув голову. Фарфор оказался тёплым. Не комнатной теплотой — живой.

Жар ударил от щиколоток.

Сперва просто тепло под чулками, как после долгой ходьбы. Затем оно поползло вверх по икрам, собралось в подколенных ямках, лизнуло внутреннюю сторону бёдер и ударило прямо в промежность. Эльза судорожно вздохнула. Под нижними юбками её лоно намокло так резко, что тонкая ткань панталон прилипла к половым губам. Соски затвердели одновременно, до боли, и натёрлись о жёсткий край корсета.

Она не отдёрнула руку.

Жар заговорил. Не словами — образами. Вот она сама стоит в витрине вместо куклы. Платье другое — короче, прозрачнее. Прохожие замедляют шаг. Кто-то останавливается. Кто-то задерживает взгляд слишком надолго. Амарант позади поправляет ей воротник, затем распускает шнуровку, разводит её ноги шире, чтобы между бёдер было видно всё. Её переодевают. Её раздевают. Её касаются так, как касаются вещи, которую собираются купить и тут же пустить в дело.

— Боже… — выдохнула она, и это уже не было молитвой.

Корсет сдавливал рёбра. Юбки стали невыносимыми. Она не заметила, как шагнула к витрине — не к наружному стеклу со стороны улицы, а на внутренний подиум, где куклы выставлялись лицом к городу. Бархат под подошвами. Деревянная рама. Прохлада стекла у самой груди.

Амарант возник за спиной бесшумно. Плащ коснулся её лопаток. Из-под капюшона пахнуло тем же пурпуром — сухим, с лёгким металлическим привкусом.

— Ты уже здесь, — голос был низкий, ровный, без акцента, словно у механизма, научившегося говорить. — Смотри. Они смотрят.

За стеклом сгущались сумерки. Зажигались фонари. Двое мужчин замедлили шаг. Женщина с корзиной отвернулась чересчур резко. Эльза хотела прикрыться руками — и обнаружила, что руки не слушаются: они были опущены вдоль тела и чуть отведены в стороны, как у куклы на показе. Платье на ней было уже чужим. Тонкий тёмно-малиновый шёлк, почти чёрный в глубоких складках. Вырез открывал грудь наполовину, и сквозь ткань проступали твёрдые соски. Юбка спереди была разрезана так, что, если свести колени, сохранялось подобие приличия, но стоило их развести — мокрая щель открывалась каждому, кто удосуживался опустить взгляд ниже пояса.

Она развела колени.

Не потому, что решилась. Просто её тело уже принадлежало витрине.

Загрузка иллюстрации…
Живая иллюстрация

Пальцы Амаранта — длинные, прохладные, с едва уловимыми шарнирами под кожей — легли на внутреннюю сторону её бёдер. Большими пальцами он раздвинул половые губы. Тёплый воздух лавки и холод стекла одновременно коснулись набухшего клитора. Эльза дёрнулась; из горла вырвался короткий, бесстыдный стон, совсем не девичий.

— Уже мокрая, — произнёс он спокойно, как мастер, проверяющий ход механизма. — Хорошо. Кукла должна блестеть.

Он провёл головкой члена по влажной щели. Эльза не видела его лица — лишь оранжевые угли в глубине капюшона над своим плечом, отражённые в стекле рядом с её приоткрытым ртом. Член был тяжёлый, горячий, нечеловечески ровный, с рельефными венами, казавшимися выточенными резцом. Он не вошёл сразу — принялся тереться, скользя от входа к клитору и обратно, размазывая её смазку, пока губы не начали сами ловить ствол, втягивать, просить.

— Пожалуйста… — сорвалось с её губ. — Пожалуйста, вставьте… я не могу…

— Можешь. Ты для этого здесь стоишь.

Он вошёл одним долгим, непрерывным движением.

Эльза захлебнулась воздухом. Стенки влагалища растянулись вокруг него так плотно, что она ощущала каждый изгиб вены. Жар от щиколоток вспыхнул с новой силой, ударил в низ живота, разлился по груди до самых сосков. Грудь качнулась в глубоком вырезе. Стекло запотело напротив её губ.

Амарант держал её за бёдра и двигался медленно, напоказ. Каждый выход оставлял её раскрытой перед улицей на долю секунды дольше, чем следовало. Каждый толчок доставал до самой глубины так, что подкашивались колени, но конструкция витрины не давала упасть: поза оставалась зафиксированной, как у исправной куклы.

— Смотри на них, — шепнул он ей в шею. Плащ тихо шуршал. Член входил и выходил влажно, со звучным хлюпаньем, отчётливо слышным ей самой — постыдным, сладким, невозможным. — Они не войдут. Они могут только смотреть. А ты кончаешь у всех на виду.

Эльза смотрела. Расплывчатые лица за стеклом. Кто-то остановился совсем близко. Её клитор тёрся о край разреза юбки и о его пальцы, которые он не убирал, раздвигая губы шире, чтобы входящий ствол был виден во всех подробностях. Разрядка накрыла без предупреждения — не плавной волной, а резкой судорогой, от которой она запрокинула голову ему на плечо; глаза закатились, из уголка рта потекла слюна. Мышцы внутри сжались вокруг члена так туго, что он впервые глухо выдохнул.

Он не остановился.

Он продолжал брать её сквозь первый оргазм, затем сквозь второй, ещё более обильный: влага хлынула наружу, стекла по внутренним бёдрам, закапала на бархат подиума. Запах близости смешался с ароматом машинного масла и амаранта. Эльза больше не могла связать и двух слов — только стонала, рвано, высоко, со всхлипами, когда головка снова и снова била в ту самую точку, где внутри всё стянулось в единый горячий узел.

— Ещё, — шептал её рот помимо воли. — Глубже… вот так… берите… я витринная… я для этого…

Амарант ускорил темп. Полы плаща вздымались. Толчки стали жёстче, почти механическими: безупречный ритм, без жалости, но с той уверенной точностью мастера, который знает, что его творение выдержит нагрузку. Он приподнял одну её ногу, поставил ступню на низкую перекладину рамы — и угол изменился. Теперь ствол входил снизу вверх, приподнимая её на носки и выворачивая раскрытое лоно прямо к стеклу. В отражении Эльза видела собственный живот, растянутое входное отверстие, блестящую от сока плоть и тёмный ствол, уходивший в неё до самого основания.

Она кончила в третий раз со вскриком, который толстое стекло лишь отчасти приглушило. Ноги задрожали. Стенки пульсировали. Амарант вбился в неё ещё несколько раз и излился внутрь — густо, обжигающе горячо, так обильно, что семя тут же выступило наружу вокруг ствола, стекая белыми струйками по малиновому шёлку, по бёдрам, на пол витрины.

Он не отстранился сразу. Удерживал её насаженной, пока последние спазмы выжимали остатки. Затем медленно выскользнул. Вход остался приоткрытым, покрасневшим, текущим. Двумя пальцами он раздвинул губы ещё раз — напоказ витрине, городу и ей самой в зеркальном отражении.

— Неувядающая, — произнёс он почти ласково. — Цвет не потерян.

Эльза стояла. Тяжело дышала. Семя медленно ползло по ноге. Соски саднило. В голове было пусто и сладко, как после долгого дневного сна, из которого не хочется выныривать. За стеклом кто-то всё ещё стоял. Она больше не пыталась прикрыться.

Амарант поправил на ней шёлк — не чтобы скрыть, а чтобы изящнее обрамить влажный блеск. Коснулся — или ей только почудилось — краем капюшона её виска.

— Завтра будет другая кукла. Или та же. Смотря как поглядеть.

Колокольчик над дверью так и не прозвенел.

Наутро лавка стояла на прежнем месте. Вывеска отливала пурпуром и чернотой. В витрине замерла новая кукла в малиновом шёлке — слишком живая для дерева и фарфора, слишком неподвижная для человека.

В доме тётки Эльзы к завтраку поставили две чашки. Одна так и осталась нетронутой. Девушка не вернулась ни утром, ни вечером. Её искали, расспрашивали соседей, обходили улицы, но никто не мог вспомнить, когда видел её в последний раз.

А за стеклом маленькой лавки стояла прекрасная кукла. Иногда казалось, что её глаза следят за прохожими. Иногда — что губы едва заметно улыбаются.

Амарант получил то, что хотел.

И город — обыкновенный, каменный, с рыжими лужами и колокольным звоном — постепенно привык к тому, что по вечерам на углу переулка за стеклом стоит слишком красивая девушка. А из глубины лавки, из-под капюшона, за ней наблюдают два неугасимых оранжевых глаза.